Про виолончель

Из книги Григория Пятигорского  “Виолончелист”

 В моей педагогической деятельности возникали острые проблемы, требовавшие разрешения.

Я знал, как заставить служить искусству учащихся, обладавших ярким темпераментом: их я учил, как использовать свои эмоции. Но лишенные воображения, холодноватые были так же мало приспособлены для своей профессии, как слишком эмоциональные дантисты – для своей.

Я попал в трудное положение с одним студентом, которого особенно любил. Его талант покорил меня. Эмоциональный, с хорошим вкусом, обладавший отличными специфическими качествами инструменталиста, он, как мне думалось, был прирожденным виртуозом. Никогда так страстно я не стремился передать другому все, что знал сам. Рассчитывая еще больше пояснить  свои замыслы примерами, я играл ему на уроках, неоднократно повторяя отдельные эпизоды и целиком пьесы, которые он разучивал.  Я критиковал, хвалил, анализировал и снова играл, стараясь (и временами добиваясь этого) превзойти самого себя.

Чем усерднее я трудился, тем менее довольным он казался. Он играл хуже и хуже, и процесс  этот от урока к уроку становился заметнее, пока все его основные достоинства почти не исчезли. Сердце разрывалось, когда я наблюдал этот упадок, и не будучи в состоянии найти причину, испытывал особое чувство смятения и своей вины. Почему другие, менее одаренные студенты делали великолепные успехи, тогда как он, пользовавшийся, быть может, более содержательными уроками, чувствовал себя подавленным и не двигался вперед?

Необходимо было найти причину.  Однажды, бессоной ночью, когда я думал о моей неудаче, меня внезапно осенила мысль: не в моей ли чрезмерной горячечности беда? Играя ему по любому поводу, не отнимал ли я у него надежду успешно соревноваться со мной?

На следующем  уроке в моей игре было не менее промахов,  чем в его собственной.  И глядя, как оживилось его лицо, я понял, что стою на верном пути. Отныне уроки стали продолжительными и частыми.  Я умышленно продолжал играть, хуже и хуже, а он приобретал все большую уверенность.  Его успехи были поразительными.  И ни с чем нельзя было сравнить мое удовлетворение педагога, когда после блестящего выступления на выпускном экзамене он сказал товарищам: “Пятигорский, безусловно, прекрасный преподаватель, но что за никудышный виолончелист!”


Величайшим желанием  было послушать великого виолончелиста Пабло Казальса. Однажды я с ним встретился, и моя мечта, казалось, вот-вот осуществиться.  Но по иронии судьбы играть пришлось мне. Это было в гостях у Мендельсонов, в доме, наполненным творениями Эль Греко, Рембрандта и Страдивари.  Франц Мендельсон, сын банкира, сам талантливый виолончелист, позвонил по телефону и спросил, не могу ли я посетить его – у него сейчас гость, который хочет послушать мою игру.
“Господин Казальс!”… И меня подвели к высокому лысеющему человеку с трубкой. Он сказал, что рад встрече с молодыми музыкантами – Серкиным и мною. Рудольф Серкин, задыхаясь от волнения, стоял рядом и, казалось, подобно мне, старался побороть робость.  Руди уже играл до моего прихода, и теперь Казальс хотел послушать нас вместе. На пюпитре рояля я увидел ре-мажорную сонату Бетховена.  “Что же Вы не играете? “ – спросил Казальс. Нервничая, едва слушая друг друга, мы продемонстрировали довольно жалкую интерпретацию, оборвав сонату где-то в середине. “Браво, браво! Замечательно!”-зааплодировал Казальс. Франц принес ноты виолончельного концерта Шумана, который Казальс захотел послушать. Никогда не играл я хуже. Казальс попросил сыграть что-нибудь Баха. Вконец раздраженный, я познакомил слушателей с трактовкой, вполне достойной исполнения произведений Бетховена и Шумана.
- Замечательно!  Великолепно! – сказал Казальс и обнял меня.
В  смятении я ушел.  Я знал, что играл очень плохо, но тогда почему же он, мастер, хвалил и обнимал меня?  Такая явная неискренность огорчала меня сильнее всего.

Тем большими были мои стыд и радость, когда лет через пять я встретился с Казальсом в Париже. Мы обедали вместе, играли виолончельные дуэты, а потом я играл ему до поздней ночи. Взволнованный его сердечной теплотой, счастливый, я признался в том, что думал после его похвал в Берлине. Вдруг он страшно рассердился и схватил виолончель. “Слушайте! – он сыграл фразу из бетховенской сонаты. 
-  Вы помните, что сыграли это именно такой аппликатурой? А,  здесь, разве вы не начали пассаж смычком вверх, вот так!” и так он прошелся по сыгранным мной тогда произведениям Шумана и Баха, каждый раз подчеркивая все, что ему понравилось в моей передаче. “А что до остального, – добавил он горячо, – оставим это для невежд и тупиц, которые судят, лишь подсчитывая ошибки. Я могу быть благодарным, и вы также, даже за одну ноту, одну замечательную фразу”.
И я ушел, чувствуя, что общался с великим артистом и другом.